О Музе и её поклонниках

(Воспоминания, навеянные недавней околопоэтической вознёй)

Недавно читал стихи новых поэтов, и мне пришла в голову тревожная мысль: до чего же Муза беззащитна. Любой с ней может сотворить, что угодно. А потом, поразмыслив, утешился: время обладает чудесным очищающим свойством, с его помощью все чуждое и уродливое уносится туда, где ему и положено быть. А ведь случается иногда первые неуклюжие, с техническими огрехами стихи становятся началом пути нового значительного поэта. Пускай и редко, но бывает же. Недаром говорят: «Раз в сто лет и палка стреляет». Вот и пытаюсь угадать в каждом опусе: выстрелит – не выстрелит.
Стихи пишут многие, ссылаясь на веление души и сердца. Благо – алфавит усвоен еще в первом классе, а что еще нужно? И пошло! От детского лепета: «На даче очень хорошо, там мотыльки летают…», до – «Жестокая, ты сердце мне разбила…» А что поделаешь? Се ля ви! У большинства молодых людей возникает неуемная потребность излить свои первые любовные томления рифмованными строками. Помню «на заре моей туманной юности» в первый раз, прицельно раненный стрелой Амура, я слагал целые версты строф, адресованные моему предмету обожания, даже не подозревая, что именно они являлись причиной неприятия моих ухаживаний. Мой предмет, искренне недоумевал, зачем городит огород из каких-то мудреных фраз, если существует нормальный человеческий язык, который удобен в общении, и не заставляет чрезмерно напрягаться. Но в тот момент с душой моей творилось что-то невероятное, и это что-то невозможно было высказать обыденной речью, оно требовало только «высокого штиля». Да и сама обстановка вокруг меня царила необычная. Вся атмосфера казалась наэлектризованной любовью. Все вокруг влюблялись и все страдали от неразделенных чувств. Отношения выстраивались в сплошные треугольники и даже более сложные геометрические фигуры. Поэтому мои поэтические сетования на «жестокую судьбу» и «коварство бессердечной красавицы» встречались с пониманием, если не сказать – с восторгом. Через три стишка я уже был признанным поэтом, выражающим самые потаенные чувства и мысли страждущих.
Надо сказать, тогда Муза переживала очень уж нелегкие времена. Партия и правительство стянули с нее тунику, обрядили в рабочую спецовку, изъяли лиру, всучили ей в одну руку серп, в другую – молот и приказали укреплять морально-политический дух трудящихся, особенно молодежи. Муза старалась, как могла, а молодежь, как и во все времена, мечтала о любви.
Тогда же при городской газете функционировало литературное объединение «Голоса». Все его члены каждый месяц собирались и обсуждали свои творения, самые «качественные» публиковались в газете. В основном это были стихи «ко дню» и о «созидательном труде» во имя «светлого будущего», сдобренные словами горячей благодарности партии и правительству, за предоставленную ими возможность жить, дышать и, вообще, существовать. Иногда мелькала строка о любви, но опять же - к Родине, к пролетарскому вождю и его соратникам.
Поскольку объединение длительное время было довольно закрытым сообществом, оно начало дряхлеть. Редактор газеты потребовал притока новых, свежих сил, и в объявление об очередном заседании лито была добавлена строка: «Приглашаются все желающие». Мои друзья потребовали, чтоб я возжелал и, более того, чтоб показал литературному сообществу, о чем надо писать и как надо писать.
На лито я пришел под конвоем, друзья приоткрыли дверь, втолкнули в зал и мне пришлось примоститься на ближайшем свободном стуле. Мое появление осталось незамеченным, так как внимание присутствующих было сосредоточенно на рыжей девушке, которую с пристрастием допрашивал местный пожилой журналист, исполняющий по заданию главного редактора роль ведущего и критика. Он держал в руке листок со стихотворением и возмущался строкой: «Той пролісок збудив про тебе спогад». Стихотворение было на украинском. («Тот подснежник пробудил воспоминание о тебе») .
- О ком это – « о тебе?» Кто это? К чему этот туман?
Девушка стояла красная от смущения и даже не пыталась отбиваться.
- И что за воспоминания может пробудить подснежник, тем более в лесу?
- У него такие же синие глаза, - пробормотала девушка, давясь слезами.
Зал захихикал, а некоторые даже начали демонстративно заглядывать друг другу в лицо.
- Вы, Тамара в своем репертуаре, почти в рифму, - неодобрительно заметил критик и пренебрежительно отбросил листочек со стихом.
- Товарищи! - С чувством обратился он к аудитории,- мы живем в преддверии майских праздников. Скоро 1 мая, затем день… В этот момент резко открылась дверь, и в зал зашел, нет – влетел, молодой человек, атлетического сложения с отродясь нечесаной шевелюрой неопределенной масти. На нем был синий, явно тесный пиджак, серые мятые с пузырями на коленях спортивные штаны, и растоптанные сандалии на босу ногу. Он обвел внимательным взглядом зал, остановился на председательствующем и строго спросил:
- Здесь поэзия?
Ведущий предложил ему сесть, парень не согласился:
- Мне ваши посиделки, как зайцу - тормоз.
- Вы отдаете себе отчет, куда пришли? - От возмущения у критика даже голос сорвался на петушиный.
- Я пришел ознакомить народ со своим творчеством. Меня пригласили через газету. А вы, папаша, садитесь. У меня много.
Аудитория возмущенно загудела:
- А почему без очереди?
- Я месяц жду?
- А я, ваще, второй…
- Цыц!- Внушительно произнес поэт и, чеканя слова, добавил, - Прекращайте базлать, а то у меня не пошалишь! В подкрепление сказанному к носу ведущего был поднесен впечатляющий кулак.
Критик свалился на стул. Аудитория покорно замерла. И полился бессвязный, бессмысленный поток речи. Мелькали знакомые слова и даже коротенькие фразы, но в целом - галиматья. Поэт читал со смаком и упоением, между делом успевая следить за аудиторией. Иногда завывание прерывал репликами: «Чего встал? Тебя посадить?» Или: «Ты у меня доулыбаешься!» Или: «Куда? Надо - ей! А ну на место!» Или: «Молчать! Зубами не дорожишь?» Так как зубами дорожили все – пытка продолжалась почти 30 минут. Я уже не старался уловить хоть какой-то смысл, а молча восхищался способностью человека – запомнить столько слов, не дружащих между собой. Наконец, он замолчал, гордо поднял вверх указательный палец и с презрением произнес: «Паеты!» Потом резко повернулся и так же, как появился, исчез за дверью. Минуту молчания нарушил робкий голосок рыжей девушки:
- Это из нашего дома… А, вообще-то, он не буйный…
Я вышел из редакции в смятении. На вопрос друзей «Ну, как?», молча, сдвинул плечами и под презрительное «Сдрейфил…» отправился домой. С тех пор у меня на много лет пропала охота к творчеству и общению с живыми поэтами, зато начал понимать и ценить классику.
Тем вечером я сказал Кате, что она самая красивая девочка в нашем дворе, да что там - дворе, на целой улице. Она благосклонно меня выслушала и даже согласилась сходить со мной в кинотеатр, где демонстрировали «Гамлета» со Смоктуновским в главной роли.
Да, а добавленное к объявлению «Приглашаются все желающие» редакция в дальнейшем убрала…